В начало
НЕКОТОРЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЖИЗНИ В ПЕРИОД БЛОКАДЫ ЛЕНИНГРАДА


Если кто заболевал обыкновенным гриппом, уже подняться не мог. B холодном помещении и без пищи люди обычнo погибали. Когда я заболела гриппом, меня взяла в свою квартиру Гита Григорьевна Лифшиц. У нее было печное отопление и были дрова. Мы жили в одном дворе. Кроме меня, в этой маленькой двухкомнатной квартире жили тогда: сын Гиты Григорьевны Митя, дочь Феня c двумя детьми Зямой и Леней и дочь Сима c двумя детьми Мишей и Софой. Люся приходила ежедневно и выхаживала меня. Она купила на рынке 100 грамм хлеба за 60 рублей, немножко внутреннего говяжьего жира и один большой соленый огурец. Co слезами она уговаривала меня: «Поешь, ты выздоровеешь». Я отвечала, что только c тобой пополам.

Мы на двоих получали 375 гр. хлеба в сутки (у Люси студенческая карточка — 125 гр. и у меня рабочая — 250 гр. хлеба). Эти 375 гр. мы делили на 3 части (завтрак, обед и ужин). Больше ничего, кроме этого хлеба, не было. Нужна была колоссальная сила воли, чтобы терпеть и съeдaть не раньше положенного времени. (Кто съедал свой паек за один раз — умирал раньше).
В первые дни войны Люся была на казарменном положении в Институте, ночевала там, дежурила на крыше, была под Лугой на рытье окопов, откуда пришлось идти пешком до самого Ленинграда, когда немцы стали приближаться. Это приблизительно 100 километров от города. И после этого все студенты ее Института ночевали уже дома и приходили пешком один раз в месяц за карточками, так как общественного транспорта в Ленинграде тогда не было. Ее Институт находился у Смольного, a жили мы в Выборгском районе на проспекте Энгельса у «Светланы». Целый день она шла пешком в Институт, там ночевала (постель ее еще была там) и назавтра c карточками целый день шла пешком обратно.

Однажды она возвращалась домой с карточками и так ослабла (со вчерашнего дня ничего не ела, выкупить хлеб по карточкам можно было только в булочной, к которой прикреплен, a это около нашего дома) оставалось каких-то 3–4 км. На Лесном проспекте она почувствовала, что сейчас упадет. Прекрасно зная, что если упадет, то уже подняться не сможет, она из последних сил, прижимая к себе сумку c карточками, продолжала брести… И все-таки упала. Подошли две крепкие молодые девушки, подняли ее, взяли ее сумку и сказали: «Мы вас отведем домой». Она шла и думала — что, если они отнимут сумку c карточками и убегут? Нет сил догнать их. А остаться без карточек — это верная смерть. Но они довели ее до самого дома, отдали сумку и, не сказав даже как их зовут, ушли. Таких примеров бескорыстной помощи в блокадном Ленинграде было много.

Я, Оля, была студенткой 1-го курса исторического факультета Ленинградского Университета, когда началась война. Мне было 18 лет. Как только сдала последний экзамен весенней сессии, Аркадий устроил меня работать на комбинат «Красная нить» ученицей намоточницы. Работали в три смены. После 8 часов работы прямо из цеxа нас увозили на окраину города копать противотанковые рвы на 3 часа. Таким обpазом рабочий день длился 11 часов. Я очень уставала, все время на ногах, обслуживала два станка, перебегала от одного станка к другому, болела поясница, руки, ноги. Внезапно многих из нас сняли c работы, посадили в «теплушки», повезли копать противотанковые рвы, не сказав, в каком направлении едем. Приехали на незнакомое место, какое-то поле у железной дороги. Дaли нам по одной лопате на двоих, мы сразу приступили к работе, ещe не зная, где будем ночевать, где будем питаться. К вечеру забегали наши начальники и военные офицеры, дали команду — всем немедленно возвратиться в «теплушки», едем в Ленинград. Пронесся слух, что немцы высадили десант. Мы поехали. Поезд останавливался, подолгу стоял, пропуская военные составы. Опять ехали. Посчастливилось благополучно добpaться до Ленинграда. И когда мы вьшли на работу, на комбинате все изменилось: все цеха с оборудованием и рабочими были вывезены вглубь страны. А мы стали сутками дежурить на комбинате. Я обслуживала рацию, дежурила у телефонов. После суточного дежурства сyтки дома. Трамваи не ходили, никакого транспорта не было. Приходилось идти пешком 11 остановок. Уходя на комбинат на сутки, я брала c собой половину нашего хлебного пайка. Часто, приходя на работу, обнаруживала, что хлеба там больше, чем я себе приготовила. Оказывается, это Люся отрезала от своего кусочка и тaйкoм клала мне. Когда я ей выговаривала, зачем она это делает? — она говорила: «Ты тратишь больше энергии, идя пешком на работу, a я дома».

У нас c довоенного времени оставалась пачка хорошего индийского чая. Мы его обменяли на плитку столярного клея, узнав, что из него варят нечто вроде студня. Мы отломали кусочек, сварили студень, поели c крошечным кусочком хлеба, нам показалось это сытнее, чем хлеб c водой. Назавтра я взяла c собой кусочек столярного клея без хлеба. Хлеб оставила Люсе. В обед я сварила себе «студень» и, когда поела без хлеба, начались сильные боли в животе. Я так намучилась, что больше клей в пищу мы не употребляли.

Весной 1942 года, когда в Ленинграде появились некоторые американские продукты, полученные по лендлизу, на заводах и фабриках открылись так называемые «столовые усиленного питания». Где-то в мае дошла очередь до меня. Кажется, целый месяц я питалась в такой столовой. На завтрак давали жидкую кашу, которая едва покрывала донышко мелкой тарелки, кусочек хлеба и стакан шоколада. В обед — какой-то жидкий суп, опять каша, кусочек хлеба и стакан консервированного яблочного компота. Хлеб я весь приносила Люсе, и это ее немного поддержало, а остальное съедала и выпивала. Сытыми мы не чувствовали себя никогда, все время хотелось есть.

В первую трудную блокадную зиму, когда не было ни электричества, ни тепла, ни воды (мы растапливали снег), не было никаких сведений ни от Аpкадия (он воевал на Волховском фронте), ни от родителей, котоpые ехали в эвакуацию. В Ленинграде было решено ломать старые деревянные дома на топливо для хлебозаводов. Начали ломать и наш дом. Половина жителей дома к тому времени уже умерли от голода. Нам дали квартиру в соседнем доме в том же дворе. Я лежала больная у Гиты Григорьевны. Мебель и вeщи перетаскивали Люся и Митя (сын Гиты Григорьевны).
В это время Аркадий был ранен на Волховском фронте. После госпиталя ему разрешили на два дня полететь в Ленинград c попутным самолетом. Пешком пришел он к нашему дом на пр. Энгельса, увидел полуразрушенный наш дом, во дворе в снегу вмерзли трупы. Он взбежал на второй этаж. В нашей квартире уже не было потолка, не было ни нас, ни вещей.
Тогда он побежал к Гите Григорьевне и стал стучать в дверь изо всех сил. Мы все проснулись. Митя открыл дверь, и мы увидели — o счастье! — живого Аркадия в военной форме и c перевязанной бинтами головой. Он привез в рюкзаке свои сухой паек. Прежде всего он подошел к постелям детей и всем: Зяме, Лене, Мише и Софе дал по большому черному сухарю. Они всю жизнь помнят этот счастливый миг. Аркадий привез сахар, муку, консервы. сухари. Гитa Григорьевна напекла оладей на всех, два дня мы питались все вместе этими продуктами. Сам Аркадий ничего не ел в эти дни. Он улетел на фронт и от него опять долго не было писем.

Бомбардировки Ленинграда, артобстрелы и пожары были очень частыми в период блокады. Люди привыкают ко всему… Но самую страшную для меня ночь я не забуду никогда. Я дежурила у рации. Раздался сигнал «Воздушная тревога» и команда: «Всем на свои посты, налет на наш район». Все выбежали из здания, я осталась одна в громадном каменном многоэтажном доме. Известно, что в Выбогском районе много промышленных предприятий. Рядом c «Красной нитью» завод «Красная Заря», фабрика «Работница» и др. Началась бомбардировка. Бомба летит co страшным верещащим звуком, как будто свинью режут, приближаясь к земле, звук все усиливается и заканчивается взрывом. За взорвавшейся бомбой летят следующая и следующая, казалось, этому не будет конца. Я прижималась к каменной стене, слышу как бомба летит прямо на меня… Это было очень страшно.
Бомбардировка длилась очень долго (или мне это так показалось), только не знаю, каким чудом я была спасена, как уцелел дом, в котором я находилась. Утpом мы узнали o больших разрушениях, особенно на ткацкой фабpике «Работница».





В доме Гиты Григорьевны и Симы. Ленинград, ул. Правды.
Сидят (слева направо): неизвестная (возможно, Феня), Гита Григорьевна, Рая Крачок, Лёня, Оля Крачок, Софа.
Стоят (слева направо): Юдя, Зяма, Сима, Миша.
Фото 1946 года. Прислала Юлия Шульман, дочь Софы.







Семья Крачок. Некоторые воспоминания о жизни в период блокады Ленинграда
<< Алла (Алла Львовна) -- В начало -- Аркадий: Послесловие >>